ЯЗЫЧНИК ИЛИ ГЕРОЙ? | A.D. Amorosi | Magnet Magazine | 08/09.2002

перевод: Alex

 

Хоть он и продавал мир (или его продукцию) в телерекламе и попадал пальцем в небо со своими не особо вдохновляющими джангл-индастриел альбомами последних лет, не забывайте, что Зигги все же сошел на Землю, а значит в любой момент может снова взлететь. Своим „Heathen“ Дэвид Боуи доказывает, что он в большей степени пугливый монстр, чем супермурашка.

Даже если пост-11-сентябрьский Нью-Йорк все также суматошен [a go-go], не скажешь, что сегодняшний «Джин Джини» может позволить себе особую легкомысленность. Напротив, Нью-Йорк явно кажется травматизированным. И такие вот зловеще сияющие апокалиптические кулисы стали фоном нашей встречи с Дэвидом Боуи для разговора о „Heathen“, самом чудесном его альбоме за 22 последних года. Со времен „Scary Monsters“ присущая Боуи паранойя не оправдывалась до такой степени общественной жизнью, злобной политикой и воинственностью повседневного существования. „Heathen“ – это звучание 55-летнего человека на самой вершине его игры – столь же потрясающей, как игра Барри Бонда, или Уоррена Битти в „Bulworth, подбирающего с непристойной грацией самые точные эпитеты.
«Он стал глубже, сосредоточеннее. Счастливее, но и серьезнее» – говорит Тони Висконти, спродюсировавший некоторые из лучших работ Боуи: „The Man Who Sold The World“ 1970-го года, „Young Americans“ 1975-го и „Scary Monsters“, а также его пресловутую «Берлинскую трилогию» – альбомы 1977 – 1979 гг., созданные в сотрудничестве с Брайаном Ино („Low“, „Loger“ и “Heroes“). И вот, через два десятилетия Боуи внезапно, как гром среди ясного неба, позвонил Висконти и попросил приехать, чтобы поработать над „Heathen“.
По моему прибытию в «Сохо-Гранд-Отель» Коринн «Коко» Шваб (давнишняя персональная ассистентка Боуи) кажется обеспокоенной тем, насколько давно я уже знаю Боуи. Был ли я фэном? Или, может, я был кем-то, кто знает Боуи только по „Let’s Dance“? О нет, я – настоящий «Боуи-кид», выросший в объективного, иногда даже ругательного критика. Я оставался фэном все это время, пережив целую серию странноватых причесок, пристрастие к «житан» и несколько интервью, взятых мной у Боуи в разное время. Меня не покидал интерес к нему, хотя иногда я бывал разочарован и даже удручен результатами его труда. Ну а теперь настало время „to turn and face the strange“ [sic].
«Боже мой, ты, наверное, был еще совсем ребенком», – говорит Боуи, услыхав обрывки моего разговора со Шваб. Одетый в коричневую вельветовую рубашку и штаны цвета хаки, Боуи кажется заинтересованным и в приподнятом настроении. Предложив всем пластинку листерина, он начинает бурлить по поводу эффекта привыкания, которым обладает эта тонюсенькая голубая штука. «Когда же я почувствую действие?» – смеется он, намекая на наркоподобные особенности содержимого пачки.
Боуи ментально ровен и физически беспокоен. Он потягивает кофе. Проводит пальцами сквозь свои взъерошенные белокуро-каштановые волосы. Закрывает лицо руками и без конца трет глаза. Подтягивает носки, сползающие к его матросским ботинкам.

*  *  *

МАГНЕТ: – Последний раз, когда я с тобой разговаривал (в 1997-м), ты рисовал Минотавров. Очень больших.
Боуи: – Я несколько отошел от визуального искусства с тех пор пор, как мы – возможно – встречались. Кажется, я преобразовал эту энергию; мой Минотавр необходимо превратился, так сказать, в «Язычника». Так что, можно сделать вывод, что „Heathen“ – это почти продолжение.

Истина, любовь и страх, о которых шла речь во многих твоих работах, стали ключевыми на „Heathen“. „Sunday“ и „Heathen“ окаймляют альбом той же пугающей вибрацией, которая была характерна для „Scary Monsters“. Где ты сейчас находишься в терминах твоей собственной психики?
– Эти чувства, эти стихи вылились из очень личного источника. Думаю, это один из наиболее интимных моих альбомов. Он не написан с какой-то отдаленной, объективной позиции; я был во всем этом очень субъективен. Я хотел разобраться с огромными проблемами самыми простыми средствами, вместо того чтобы впадать в помпезность. Рок-заявления на тему мировых проблем часто бывают просто смущающими. Я не могу их делать. Они у меня просто не получаются (смеется). У меня хорошо получается описывать подспудное беспокойство и ноющий страх. Такие вещи, которые нам не так-то просто ухватить, но когда ты слышишь, как я о них говорю, ты понимаешь, что я имею в виду. Я ухватываю эту нервозность, которая не дает нам спать по ночам. Я очень хорошо понимаю ее. И хотя мне, может быть, не удается выразить ее словами, я могу выразить ее в музыкальной форме.

Раз ты в состоянии сделать большие темы маленькими, то скажи, когда же великие вопросы начинают казаться не такими великими?
– И „Heathen“, и „Sunday“ сделаны по образцу „Four Last Songs“ Рихарда Штраусса. Ему было 82, когда он написал их, и они так трогательны. Вот что крутилось у меня в голове: как можно подойти к великим вопросам, когда ты – ну, не стоишь, надеюсь, на краю жизни, – но, скорее, приближаешься к такой области, в которой великих вопросов становится все меньше и меньше. Когда я совсем состарюсь, подозреваю, что из этих вопросов останется только один или два – самых важных.

Как ты считаешь, может быть, эти важные темы вынудили тебя искать прибежища у кого-то, вроде Тони Висконти, с которым ты сделал самые свои беспокойные альбомы?
– На самом деле мы поддерживали дружбу последние несколько лет. Когда мы впервые заговорили о том, чтобы снова поработать вместе, я сказал, что я двумя руками за, но только в том случае, если у меня наберется достаточно песен, по-настоящему весомого материала. Я знал, что появятся проблемы, если мы попробуем вернуться к тому, что делали раньше. Он был полностью согласен. Дело было не в том, чтобы тряхнуть старыми добрыми временами. Я слишком чту вещи, которые мы с ним делали вместе, чтобы обесценивать их.

В таких вещах, как „Better Future“ или „Sunday“ ты неожиданно заявляешь претензии богу – чуть ли не ницшеанские по своей резкости.
– Думаю, что-нибудь, вроде „Better Future“ рождается, пока я смотрю на своего ребенка. Или на твоего ребенка. Тогда эти претензии немедленно приходят на ум, учитывая в какое беспокойное время мы живем. Не припомню до такой степени беспокойных дней. Единственно, что мне приходит в голову, – когда воздух был так же насыщен опасностью – это ракетное противостояние времен Кеннеди. Невыносимо пугающе. Я сам тогда еще был ребенком, и меня потрясло, что даже мои родители гадали, выберемся ли мы из этого кризиса живыми. Сейчас очень дурной климат. Он был почти таким же плохим, когда я только начинал писать этот материал в начале предыдущего года.

Несомненно, тогда уже были явные признаки – неотвязное всеобщее недовольство, – предвещавшие некий светопредставленческий сценарий.
– Точно. Ничто не свалилось нам на голову внезапно. Все это выражалось в очень многих вещах уже очень давно. Подсознательное беспокойство никогда не отпускало нас. Помню, как я писал об этом еще в 1984 году – в „Loving The Alien“. На самом деле, с подачи британского атташе на Ближнем Востоке, которого я тогда прочел, и который сказал: «Если я еще раз услышу про то, как палестинцы ненавидят израильтян, я сойду с ума». И этот же самый атташе через несколько дней заявил в прессе: «Мне два полных часа читали лекцию по сионизму в самой цитадели. Оказалось достаточным, чтобы мне захотелось стать мусульманином.» Это было в 1937-м году. Невероятно, да? Вот почему я пишу с такой настойчивостью. Я хочу сказать – в чем вся шутка, Боже? В какой момент лопнет наше терпение? Искушение слишком велико.

*  *  *

«Даже его радость кажется серьезной, – говорит Висконти о Боуи. – Сквозь всю его работу проходит эта духовная тема, обрисовывающая его личные отношения с Богом – или с тем, кого он считает богом – она абсолютно уникальна. Много лет назал, на него очень легко было повлиять, сманить в сторону, заставить забыть о чем-то, он легко отвлекался. Сейчас он ни разу не спустился с горы.»
Висконти с Боуи работали над „Heathen“ в прошлом году в студии «Аллэр», расположенной в сельской местности, в Шокане, штат Нью-Йорк, на высоте четверти мили над уровнем моря. «Записывать „Heathen“ было все равно, что пребывать на Олимпе, – вспоминает Висконти. – Дэвид почти не подходил к телефону в те месяцы, что мы работали над ним. Четыре месяца мы прожили вместе, совсем как во времена „Heroes“ или „Low“. Наши разговоры или чтения друг другу разных историй из газет, или решения музыкальных уравнений перетекали из столовой прямо в студию.»
В отличие от Боуиевского подогретого кокаином прошлого (загляните в номера «Крим» за 1974 – 1976 гг., ребятки!), „Heathen“ не опирался ни на какую искусственную клюку. «Я больше не хочу никаких коксовых сценариев в своей продюсерской жизни, точно так же как я не желаю слышать ни о каком прилизанном дерьме для компании звукозаписи», – говорит Висконти, который спродюсировал, между прочим, хиты для ТиРекс Марка Болана (его первого большого открытия). Легендарное Боуи/Болановское соперничество вписано в анналы глэм-рока: из-за него Висконти временно отдалился от Боуи – еще до того, как тот выпустил свой, олицетворивший глэм, альбом 1972 года „The Rise And Fall Of Ziggy Stardust And The Spiders From Mars“.
Со своей камерной смесью ломких шумов и утонченной электроники, „Heathen“ явно не кажется прилизанным. Он равным образом свободен как от джанглово-индустриального звучания „Outside“ и „Earthling“, так и от перепродюсированного лоска альбомов времен 80-х. Боуи звучит испуганным, оторванным, смущенным – вполне в своей тарелке. «Эти песни вовсе не были личными, – уверяет Висконти, – это наблюдения. Но они кажутся мне важными, отвечающими своему времени. Как все его лучшие альбомы.»

*  *  *

МАГНЕТ: – Ты начал писать этот материал в феврале прошлого года. В этих песнях, в мелодиях есть чувство направленности. Как-то само по себе, без проклятий и указывания пальцем...
Боуи: – А.. . Зато вы этим займетесь.

Расставание с Ривзом Гэбрелзом в качестве соавтора было важным для тебя при возрождении этой внутренней весомости в твоих песнях?
– Вовсе нет. Я полагаю, у него огромное количество проблем, которыми ему, вероятно, нужно было заняться, и личных причин, по которым он не захотел приехать в Нью-Йорк. Большего я не могу сказать. Я обожал сочинять вместе с ним, но, знаешь ли, я и сам очень хороший сочинитель. Мне не нужно писать с кем-то еще... Последняя вещь, которая мне нужна, это сочинять с кем-то вместе. Практики интересного звука – вот кто мне нужен. Вот где Ривз в полной красе: в том, как ввести гитару определенным уникальным образом в определенном уникальном месте – совсем в том же духе, что и его идол, Дэвид Торн, замечательно сыгравший на „Heathen“. Думаю, пик Ривза пришелся на „Eathling“.

„Heathen“ – более утонченная работа. Может быть, Торн больше подходил к этому материалу.
– Лучший человек для лучшей работы, да. Я всегда знал, чего хочу от проекта – каким он должен быть, как должен звучать. Я всегда точно знал его масштаб, вес и звук. И я подбираю музыкантов, исходя из каждого данного проекта. Для меня это всегда было проблемой. Музыканты всегда обижаются, если не попадают на альбом, хотя регулярно ездили со мной в турне. Я – как архитектор. Если вы строите структуру из алюминия, то не будете обращаться к специалисту по бронзе. Я не пойду к литейщику, если мне нужен каменщик. Мне нужен был эфирный, воздушный звук. Когда я это понял, я добыл того, кто мне был нужен. Я не собираюсь заставлять шестерых людей звучать, как шестеро других людей.

Музыканты, скорее всего, считают тебя неверным и переменчивым – пресловутым «холодным» Боуи.
– Может, я просто недостаточно близко схожусь, чтобы быть рок-н-ролльным животным. Если мы поработали вместе, это вовсе не значит, что я теперь – твой дружок сердешный, или что наши отношения скреплены отныне на веки вечные [смеется].

Вот, значит, как обстоят дела с нашим совместным ужином...  В „Heathen“ есть некое тонизирующее качество, какое-то ощущение домотканности, самодельности. Самое близкое, с чем могу сравнить, это то, что я читал о Поллоке за работой в Хэптонсе.
– О, совершенно точно, так и есть. Это я сам играю.  „Diamond Dogs“ похож – но только в звуковом отношении – потому что я там тоже много играю сам. И „Low“ – тоже. Очень во многих местах [на „Heathen“] клавишные – это я, например,  меллотрон. Огромная порция меня, с моими ограниченными возможностями, – вот что дает эту наивную кривоватую самодельность. Пит Таунсенд сказал, придя и послушав то, что мы сделали, что он считает, будто в этом есть такой дешевый и сердитый доморощенный мистицизм, словно Эла Вуда скрестили с Францем Кафкой. И я подумал: «Ну да?». А потом подумал: «Ну да!».

Каким бы недоделанным „Heathen“ ни казался, все же он звучит так эпически мелодично, как ты не звучал, начиная с... Уж не знаю, с какого времени, честно говоря.
– Возможно потому, что я сосредоточился на процессе сочинения. Мне нужна была структура, потому что это были песни о чем-то определенном. Более повествовательные. В недавнем сборнике рассказов Мартина Эмиса говорилось об Энтони Берджесе, который в одной из своих книг развивает мысль, что существуют писатели типа А и писатели типа В. Писатели типа А привязаны к персонажу, повествованию и действию, а писателей типа В больше интересуют идеи, игра слов и теории, при этом повествование выступает чем-то вторичным, существует только для развития какой-то идеи. Именно так я и подхожу к своим альбомам, по типу А и В. Иногда я знаю, что пишу что-то ради идеи, а сами песни вторичны – просто что-то, что проводит идею. „Low“ – это тип В. „Outside“ – тоже В, в основном; хотя в нем много и от А. Я имею в виду, – уж не взялись ли мы за искусство, только чтобы поиграть со всеми этими телами, Минотаврами и язычеством? Но в „Heathen“ самое главное – песни. Он исключительно А-тип. Все остальное только поддерживает вес и укрепляет мускулатуру самой песни.

Я прочел то, что ты написал для фото-альбома Мика Рока, «Мунэйдж Дэйдрим» – очень много слов, аж 15.000. Я прочел и то, что ты написал о Джефе Кунсе. Ты – настоящий эссеист в том, что способен поддерживать чисто интеллектуальную точку зрения, не смотря на свой восторг фэна.
– Спасибо. Я совершенно неадекватен. Даже банален. Чувствую себя просто карликом по сравнению с кем-нибудь, вроде Йэна МакЮэна. Его работа так тверда и закругленна. Так много писателей уходят слишком далеко от собственных заключений. Они не умеют делать выводы или довести дело до удовлетворительного завершения. Даже странный вывод, концовка в модернистском духе, должна служить этой жажде завершенности.

Моби (партнер Боуи в фестивальном турне этого лета, «Эриа 2»), Дэйв Грол (сыгравший на гитаре в одной из вещей с „Heathen“) и Air (сделавшие ремикс „A Better Future“): что ты значишь для них после стольких лет? Ты не считаешь, что в их работе слишком много Боуи-копирования?
– Ну, Моби – мой настоящий приятель. Он сделал замечательнейший ремикс одной из моих песен, „Dead Man Walking“, с тех пор мы друзья. А теперь он живет буквально в двух улицах от меня (смеется). Air – что ж, на них до такой степени повлияло то, что я делал в прошлом...

Что они задолжали тебе денег?
– Ха, да. Знаешь, что? Они – первые люди, которые это признали (смеется). Впрочем, в отличие от некоторых моих современников, я бы не стал помещать их на свой альбом. (Неожиданно серьезно.) Я был очень осторожен – хотел, чтобы альбом оставался внутренне именно таким, как мне нужно. Слишком много людей привлекают других артистов, чтобы как-то разнообразить свои записи. Они оказывают сами себе медвежью услугу. Мне вполне хватило Таунсенда и Грола. И Таунсенд, не забывайте, мой очень старый друг и определенно не новомодное имя. Кстати, он, можно сказать, прислал мне свое соло по и-мэйлу. А Грол – это всего одна песня; он подходил только к этой одной песне.

В твои 55 лет каково твое мнение о собственной релевантности [соответствии времени, важности, уместности]?
– Меня больше беспокоит релевантность популярной музыки, теперешний период. Меня глубоко беспокоит ее развенчание. Не думаю, что это все еще весомая валюта. Мне неприятно это говорить, поскольку я сам к ней принадлежу. Я посвятил ей свою жизнь. Я уже писал об этом, и буду писать и дальше. Но это все – что-то вроде Гутенберговской Библии. Теперь, когда она так широко доступна, она больше не имеет того значения, которое имела, когда доступ к ней принадлежал только священникам.

О, как я согласен! Проклятое Эм-ти-ви! Проклятый интернет! Проклятые электронные сети! Слишком много доступной информации. Никаких тайн, ничего святого.
– Когда-то поп-музыка была надеждой. Она была манной небесной. Она была чем-то совершенно особенным. Сейчас же, в век интернета, поп-музыка – моя музыка – занимает и будет занимать совершенно другое место, не то, что когда-то. И это означает, как ни грустно, всего лишь некое приспособление для чьего-то стиля жизни. Она больше не слово божье и не боевой призыв к революции. Не думаю, что она когда-нибудь снова станет всем этим. Ну, может, конечно, черная музыка все еще на это способна. Но рэп и хип-хоп, кажется, так спешит повсеместно распространиться, создать свою собственную экономику, что может упустить возможность.

Но то, продаешь ты ребятишкам или взрослым...
– Вот-вот-вот. (С омерзением.) Я не продаю. Мне не за чем им ничего продавать.

*  *  *

В 10-летнем возрасте я познакомился с первым и самым знаменитым из Боуиевских персонажей, – ну с тем, с оранжевой прической. Зигги ввалился в город в 1972-м и сразу же стал иконой сексуальности, моды и музыки. Зигги – перебирающий электрогитарные струны андрогин, зацикленный на смерти и одевающийся в невообразимо крутые комбинезоны – стал вдохновителем (хоть на него самого и повлияли Лу Рид с Игги Попом) для всех элиен-сексуальных мальчиков и девочек (включая Рида и Попа, чьи диски Боуи продюсировал) последовавших за ним: для панка, новой волны, моды, гомо/би-лагеря и для многих других. А многое другое означает, что вы могли быть всем, чем вам хотелось – на минуту, на год... Абсолютно все было возможно. Освобождение. Стиль жизни. Стиль. Жизнь. Этот британский бродяжка с подведенными глазами устроил настоящий социальный переворот. И заметьте: ни Дилановское перо, ни Джэггеровский выпендреж этого не сделали. Он завел людей так, как обычные слова или надутые губы никогда бы не смогли.
Боуи не стал праздновать 30-летие Зигги так, как он вначале планировал (с бокс-сетом компактов и живыми выступлениями), но все же он выпустил ремастированное издание (с бонус-диском всем знакомых ауттэйков и раритетов). Может, это потому, что он скандально расстался со своим лэйблом Virgin Records в конце прошлого года. А может, потому что „Velvet Goldmine“ уже сделал это весьма неудачно, а „Hedwig & The Angry Inch“ – очень хорошо. Наконец, может, просто потому что он убил Зигги в фильме (Д.А.Пеннебэйкера, 1973 г. „Ziggy Stardust And The Spiders From Mars”), и на этом – точка.

*  *  *

МАГНЕТ: – Что ты думаешь о Зигги Стардасте и о том факте, что люди даже через 30 лет по-прежнему меряют по нему твою работу, как и свою собственную жизнь и эстетику?
Боуи (почти отметая вопрос): – У меня глубоко нежные чувства ко всему этому проекту и ко всему этому периоду. (Пауза.) Возможно, я просто все еще не могу достаточно вдохновиться им – не смотря на то, что уже прошло 30 лет – потому что это всего лишь время делает его в сознании людей чем-то более весомым. Может быть.

Ты – единственный, кто не празднует. Зигги значил для людей так много в начале 70-х при всей тогдашней беcцветности рока и апатичности юношества.
– Невероятно, что Зигги вообще помнят. Да еще такое множество людей и с такой любовью. Он, несомненно, помог пробиться идее, что ты можешь создать свой собственный способ обращения с окружающим миром или со своим собственным миром, со своим периодом времени. Что тебе вовсе незачем укладываться в рамки, определенные для тебя кем-то другим. И если ты хочешь, ты можешь быть очень радикальным – не имея в виду обычный политический жаргон, – в том, как подойти к собственной жизни, собственной сексуальности, собственному стилю одежды. Идея самосоздания, или пересоздания, до тех пор никем не была заявлена. О ней просто не шло речи. Так что, в этом смысле он действительно был очень важен.

Как бы ты объяснил „Heathen“ Боуи-фэнам? А фэнам Зигги? А людям, которые начали врубаться в тебя с „Young Americans“? Или тем, кто вскочил на подножку Боуи-поезда во времена „Let’s Dance“? „Low“?..
– Это смешно, потому что для тебя-то – это полный цикл. Ты же рос со мной 30 лет. Так что ты явно должен знать, что я даже не подумаю ничего объяснять. Все тот же лозунг, который я использовал и раньше, и звучит он все так же помпезно: я должен писать для себя. Я должен писать то, что могу, потом записать это на диск, послушать его и сказать: «Кажется, это лучшее, что я могу сделать в этот момент своей жизни». А потом выпустить его. Так должно быть. Я не могу думать об отношении других людей или о том, почему я пишу.

Так что для тебя важно сохранять внутреннюю жизнь альбома в тайне.
– Думаю, одиночество, изоляция того, где и как мы записывали этот альбом, и наделила „Heathen“ этой тайной внутренней жизнью. И светом. Все дело было в том, что я вставал ни свет-ни заря в этом Вудстокском районе, – лучи (там очень высоко) падали на вершину горы в 6 часов утра, еще до того как кто-то появлялся в студии, – и записывал все это в таком духе. Это действительно похоже на Поллока. Высота послужила прекрасным контрапунктом лирике.

Но ты ведь сознаешь, что „Heathen“ – это отнюдь не секретный дневник, который никто не прочтет. И что даже самые благие намерения...
– Что ж, я хочу общаться. Я пытаюсь. Я вовсе не собираюсь быть человеком, которого никто не понимает, не предполагающим, что кто-то поймет то, что он делает. Считаю, что несколько моих альбомов сумели передать заложенную в них идею очень хорошо. И для меня это успешный случай. Думаю, „Heathen“ успешно проделывает именно эту работу. И он замечательно звучит. Он звучит! Он звучит... Музыкально. (Повторяет это шепотом.)

 

Category: 2001 – 2002 | Added by: nightspell (17.10.2018) | Russian translation:: Alex
Views: 12
   Total comments: 0
Only registered users can add comments. [ Registration | Login ]


© Копирование любых пресс-материалов сайта разрешается только в частных, некоммерческих целях, при обязательном условии указания источника и автора перевода.